Оглавление
Введение
Глава 1. Религиозное мировоззрение авторов «Свитков из пепла»
1.1. Залман Градовский: от религиозного социалиста до летописца Аушвица
1.2. Лейб Лангфус: раввинский взгляд на ад
Глава 2. Теологические аспекты в работах авторов "Свитков". Религия как ресурс выживания – теология и практика
2.1. Вопрос Теодицеи: вера в лагере смерти. «Где же Бог?» – кризис веры и его преодоление»
2.2. Религиозный обряд как способ выживания
2.3. «זכור» (Память) как мотивация к свидетельству и духовному выживанию
Глава 3. «Свитки» в контексте истории Холокоста
3.1. Религия как источник психологической опоры, моральных координат и социальной сплоченности
3.2. Специфика религиозного выживания в лагерях смерти и гетто
3.3. «Свитки» в контексте современной теологии Холокоста и культуры памяти
Заключение
Список литературы
Введение
Актуальность темы. Традиционно исследование темы Холокоста базируется на механизмах геноцида или на стратегиях выживания в концентрационных лагерях и гетто. Взяв в руки книгу П. Поляна «Свитки из пепла», мы можем открыть для себя совершенно иной мир, где описан опыт членов «зондеркоммандо». Эта книга дает возможность соприкоснуться с более тяжелыми переживаниями и борьбе морали и нравственности – духовному сопротивлению людей, находящихся в самом центре «машины смерти». В этих условиях религия становилась не просто набором догматов и религиозных обрядов, но была единственным способом сохранения человеческого достоинства.
Религия была одним из значимых способов внутреннего сопротивления. «Свитки из пепла» – уникальное собрание свидетельств заключенных из Аушвица. Труды Залмана Градовского и Лейба Лангфуса являются не просто историческими документами, но и глубокими размышлениями о вере, человечности и о смысле существования, находясь в условиях полной дегуманизации. В «Свитках» идет анализ того, как религиозное мировоззрение авторов давало им сил сохранить внутреннюю силу, восстать против унижений и расчеловечивания и найти в себе силы записать свидетельство для будущих поколений.
«Свитки из пепла» являются уникальными, поскольку все тексты написаны не после Катастрофы, а в самый ее разгар. В отличие от работ других авторов, писавших уже после войны, «Свитки» не были подвержены переосмыслению и отражают настоящий теологический кризис, сопровождаемый стремлением преодолеть его и выжить.
«Выживание» становится не просто биологическим процессом инстинкта самосохранения, но стремлением сохранить связь с Богом и не предать Завет. Люди стремились сохранить этические нормы в мире преступлений и предательств.
В этой работе мы использует историко-теологический анализ, который даст нам возможность рассмотреть «Свитки» не только как свидетельства исторических фактов, но и как ценные записи, отражающие колоссальную внутреннюю работу духа, изучить трактовку страданий через стремление найти Бога в тяжелых жизненных обстоятельствах.
Объект исследования: рукописи членов еврейской «зондеркоммандо» Аушвица - «Свитки из пепла».
Предмет исследования: религиозные практики и обряды, теологические размышления и жизненные ориентиры авторов текстов «Свитков».
Метод исследования: историко-теологический анализ.
Цель работы: определить роль религиозного аспекта в противостоянии нацистской политики расчеловечивания и выявить как происходила трансформация веры в ресурс для выживания.
Задачи работы:
- Описать религиозное мировоззрение ключевых авторов свитков – Залмана Градовского и Лейба Лангфуса (с учетом различий в их религиозном пути).
- Проанализировать теологические аспекты свитков, включая вопрос теодицеи и кризиса веры в лагере смерти.
- Исследовать значение религиозной практики (молитва, соблюдение шаббата и кашрута) как способа сохранения идентичности и сопротивления дегуманизации.
- Раскрыть роль заповеди памяти («זכור») как мотивации к свидетельствованию.
- Рассмотреть специфику религиозного выживания в лагерях смерти в контексте более широкой теологии Холокоста и культуры памяти.
Глава 1. Религиозное мировоззрение авторов «Свитков из пепла»
1.1. Залман Градовский: от религиозного социалиста до летописца Аушвица
«Пусть будущее вынесет нам приговор на основании моих записок и пусть мир увидит в них хотя бы каплю того страшного трагического света смерти, в котором мы жили…»
Залман (Залмен) Градовский родился в польском городе Сувалки в еврейской религиозной семье. Его отец, Шмуэл Градовски, был кантором в местной синагоге, а также учителем талмуда. Мать, Сорэ, была внучкой выдающегося раввина, знатока и толкователя Закона (гаона) и почтенного талмудиста, автора книги «Видение Авраама» – Аврома-Эйвера Йоффе; а ее отец, Иегуда Лейб, был автором другого толкования: «Камень сердца».
Градовский учился в ломжинской ешиве, получил еврейское и общее образование, знал европейские языки, много читал (особенно на идиши и польском), в том числе и европейскую литературу (в «лагерной части его цитирований в лексике и в синтаксисе) [2, с. 179].
В молодости он примкнул к сионистско-социалистическому движению «Поалей Цион» (именно их идеология представляла собой уникальный синтез марксистского социализма и еврейского мессианства, что позже позволило Градовскому так органично сплавить социалистическую этику с библейским языком пророков). Этот выбор в дальнейшем определил характер его личности. С одной стороны, Залман имел глубокие знания традиционных текстов иудаизма, языка богослужений и иудейского календаря. С другой стороны, социалистические увлечения возбудили в нем глубокое чувство исторической ответственности и значимость человеческого участия в истории.
Попав в гетто, а позже в Аушвиц, Градовский стал членом зондеркоммандо[1]. Градовский всячески стремился помогать другим узникам, спасал кого мог. Как свидетельствует Яков Фреймарк из Сувалок, Градовский стремился помогать ему всеми доступными способами, так, например, когда Залмана перевели в другой лагерь, он и оттуда находил пути для помощи, говоря: «Ты должен знать, мы делаем для евреев все, что мы можем. К несчастью, мы попали в зондеркоммандо, но мы хотим спасти тех, кто остался в живых. Я и для незнакомых евреев делаю все, что могу» [2, с. 187].
В концлагере Залман Градовский соприкоснулся с беспрекословным злом, которое разрушило все его устоявшиеся идеологические нормы. Социалистическая вера в прогресс в миг растворилась, в этот момент он снова обратился к языку религии, чтобы осмыслить Катастрофу через призму лагерного ада.
Градовский не был раввином, но оставленные им труды (например, «Дорога в ад», «В сердцевине ада», «Письмо из ада» и т.д.) написаны с религиозной точки зрения и показывают глубокую веру, твердо стоящую на иудейской культуре. Все происходящее он воспринимал через призму еврейской религиозной традиции, зацикливаясь не только на физическом уничтожении, но и видя в происходящем духовное испытание.
Залман пишет о внутренних сражениях за сохранение человеческого естества, о том, как важно помнить, о том, насколько важно нести свое свидетельство в массы даже в те моменты, когда кажется, что Бог замолчал. Записи Градовского можно назвать попыткой осознать Катастрофу от лица верующего человека, вера которого становится формой выражения сопротивления адским событиям.
Он сознательно отрекается от сухого протоколирования преступлений. Его рукописи, спрятанные в пепле крематориев, – это религиозное и бытийное провозглашение. Автор использует высокий библейский язык, обращаясь к метафорическим приемам пророческих писаний. Все происходящее для него является эсхатологическим событием. Он пытается описать события через призму веру, при этом сохраняя критический подход.
Градовский пишет в стиле библейской книги «Плач Иеремии» (эйха, ивр. איחה) [4]. Его тексты – это не отчет, а литургическое рыдание. Он выживает морально, превращая себя в «глаз и ухо» еврейского народа. Он иллюстрирует уничтожение европейского еврейства как вселенскую катастрофу, используя метафоры и возвышенность заупокойных молитв иудаизма. Это «плач» не только о людях, но и о Боге, который «скрыл Свое лицо». Текст – это жертвенник Бога, где алтарь – бумага, а чернила – кровь убитых.
Его «религиозный социализм» изменялся в осознание себя как избранного свидетеля событий. Взгляд летописца, подотчетного Богу и истории, позволял ему держать дистанцию от ужаса повседневности, превращая душевные и физические тяжбы в текст с высоким смыслом.
Градовский осознает, что нацисты стремятся уничтожить все следы своих преступлений. Пепел сожженных людей буквально засыпал территорию Биркенау. Летописец превращает этот пепел из «мусора истории» в юридическую улику. Текст, закопанный в пепле, становится вечным обвинительным актом, который невозможно уничтожить. Как писал Градовский: «Пусть этот пепел... расскажет вам о нашем прошлом. Пусть он станет для вас обвинительным актом...» [2].
В еврейской религиозной традиции пепел[2] (эфер, ивр. אפר) взаимосвязан с трауром, памятью и покаянием. Закапывая рукописи в прахе своих близких, Градовский иносказательно смешивает Слово и Плоть. Пепел будет «говорить», преодолевая физическое уничтожение народа.
Работа в зондеркоммандо подразумевала ежедневное соучастие в конвейере смерти, что вело к неизбежному моральному разрушению и безумию. В этих условиях Градовский находит единственный способ сохранить человеческое достоинство и рассудок – принимает на себя пророческую миссию. Из пассивного объекта уничтожения он становится «ухом и глазом» еврейского народа, он предстает свидетелем перед Вечностью.
В зондеркоммандо работа была продумана нацистами так, чтобы полностью сломить человеческую волю, сделать из заключенных послушных рабов, а затем истребить как свидетелей. Ведение летописи помогло Градовскому и его соратникам сохранить свою субъектность. Осознание того, что их свидетельства уже зарыты в пепле и «заговорят» после их смерти, дало им ощущение душевной свободы [2].
Градовский сохраняет моральную стойкость только потому, что есть цель – зафиксировать то, что человеческий ум вместить не в состоянии. Он описывает происходящее не для себя, а для тех, кто выживет, делая свою память коллективной памятью народа, которого хотели полностью стереть. Его религиозное мировоззрение преображается из покорности судьбе в неумолимую жажду справедливости.
В библейском сюжете ангел в последний момент останавливает руку Авраама, спасая Исаака [4, Бытие 22]. В текстах Градовского этот архетип обретает иной смысл. Нацистский конвейер смерти – это своего рода «жертвенник», на котором каждый день сжигаются сотни тысяч «Исааков», но никакого спасительного ангела не появляется. Небо становится пустым и безмолвным. Градовский описывает теологический шок: традиционный завет (брит, ивр. בְּרִית) между Богом и Его народом сгорает в пламени крематориев.
Как пишет Градовский: «Есть три момента, облегчившие Дьяволу его задачу – триумфальное уничтожение нашего народа. ... Общее соображение заключается в том, что мы жили среди поляков, которые в большинстве своем были буквально зоологическими антисемитами. Они только радовались, когда смотрели, как Дьявол, едва войдя в их страну, обратил свою жестокость против нас. С притворным сожалением на лице, но с радостью в сердце они выслушивали ужасные душераздирающие сообщения о новых жертвах — сотнях тысяч людей, с которыми самым жестоким образом расправился враг. Возможно, они радовались тому, что народ разбойников пришел и сделал за них работу, к которой они сами еще не способны, поскольку в них все еще есть зерно человеческой морали. Единственным, чего они определенно – и не зря – боялись, было соображение, что когда борьба с евреями закончится, когда то, что они своей жестокостью и своим варварством начертали на щите, обессмыслится, чудовищу придется искать свежую жертву, чтобы утолить свои звериные инстинкты» [2, с. 209 – 210].
Также как и Иов [4], Градовский не просто фиксирует страдания, он задает вопросы Богу и спорит с Ним. Его стиль перенимает структуру древних иудейских плачей (кинот, ивр. קיןות), традиционно оплакивающих разрушение Первого и Второго Храмов. Но масштаб катастрофы Аушвица, по мнению Залмана, превосходит библейские бедствия. Разрушение Храма было наказанием за грехи народа, но смерть ни в чем неповинных детей в газовых камерах Биркенау не поддается осмыслению. Записи Градовского превращаются в «судебный процесс» человека против божественного молчания.
В самые тяжелые моменты Градовский обращается к иудейскому теологическому концепту «сокрытия лица» Бога (о котором упомянуто выше) в моменты истории. Он ищет ответ на вопрос: где находится Господь, когда невинных людей ведут на смерть? Письмо становится для Градовского единственным способом удержать связь со святостью в пространстве, которое полностью оккупировано силами абсолютного зла (Ситтра Ахра[3], арам. אַחֲרָא סִטְרָא).
Запись происходящего для Градовского не была заменой реальной борьбы – она являлась ее идеологической базой. Религиозно-социалистическое прошлое автора призывало к активному сопротивлению. Градовский стал одним из ключевых организаторов и духовных лидеров легендарного восстания в октябре 1944г. зондеркоманды в Аушвице-Биркенау.
Как пишет П. Полян о восстании 7.10.1944г.: «Каминский был главным стратегом и организатором восстания на крематориях. Большим подспорьем ему была та относительная свобода передвижений по лагерю, которой он как капо (а одно время и оберкапо всех крематориев) пользовался. У него был личный контакт с женским лагерем (в частности с Розой Роботой), с польским лагерным подпольем, а через него – и с партизанами.
После смерти Каминского руководство подготовкой восстания и самим восстанием перешло к другим – и скорее всего к нескольким лицам сразу, среди которых определенно были Градовский, Доребус (Варшавский) и Гандельсман» [2, с. 116 – 117].
Восстание планировалось не как тактический побег (он был практически невозможен), а как акт наивысшего физического и духовного неповиновения. Это была демонстрация человеческого достоинства перед лицом неминуемой смерти.
События, связанные с восстанием 7 октября 1944 года подробно изложены в «Свитках». Так, например, описано, что порох для взрыва крематория тайно переносили из женского лагеря (духовное сопротивление перерастало в физическое). «К восстанию готовились, запасались оружием. В арсенале у заговорщиков имелись 3 гранаты из Аушвица-1, несколько парабеллумов и мелкокалиберных пистолетов – всё, кроме нескольких револьверов, найденных случайно в багаже одного из чешских транспортов, было «организовано» у поляков, то есть куплено за доллары или обменено на лекарства. В ход шли и шабатные тупые ножи для разрезания халы: их затачивали.
Одной из главных целей восстания был подрыв крематориев, для чего была необходима взрывчатка. Недалеко от базового лагеря, в цехах, в свое время построенных Круппом, разместились, начиная с 1 октября 1943 года, заводы Weichel Metall Unions Werke Verl, передислоцированные сюда из Украины и производившие взрыватели для бомб. Там работала группа еврейских девушек, но под таким пристальным надзором, что даже установить с ними контакт было практически невозможно.
Но это сумела сделать 23-летняя Роза Робота из Цеханува, член сионистской организации «Ха-Шомер Ха-цаир» и член «Боевой группы Аушвиц». Она работала в «Канаде», в обувной мастерской. Ей было поручено раздобыть несколько небольших порций взрывчатки. Порох в хранилище похищали четыре еврейские девушки: бельгийская еврейка Элла (Аля) Гэртнер, Регина Сафир (или Сафирштейн) из Бедзина и две сестры Вайсблум из ассимилированной варшавской семьи — Эстер (Тося) и Ханка, 19 и 15 лет. Порох проносили из завода небольшими порциями в 250 грамм в обуви — и на протяжении нескольких месяцев. Следующим звеном этой цепи была девушка Хадасса, забиравшая эти минипорции в условленном укромном месте и передававшая их Розе Роботе и Марте Биндигер, работавшим в «Канаде».
Далее Робота доставляла порох — в потайных кармашках в подоле своего платья — в Аушвиц-1. При этом связным между ней и базовым лагерем были Иегуда Лауфер, а со временем и Израэль Гутман.
А связным между ней и «зондеркоммандо» был электрик Айгер, …
Собственно говоря, зондеркоммандовцам был нужен не порох, а начиненные им ручные гранаты. Их изготовлял русский военнопленный и пиротехник Бородин, заполнявший пустые консервные банки взрывчаткой и нужными химикалиями, в частности фосфорными взрывателями» [2, с. 119 – 120].
Как и для любого верующего еврея, для Градовского восстание обретало черты священной войны (Мильхемет Мицва, ивр. מלחמת מצווה – «война по заповедям» или «заповеданная война») против Амалека – абсолютного библейского зла, стремящегося стереть память о Боге и Его народе [4, Второзаконие 20].
«Я пишу эти строки в момент величайшей опасности и возбуждения. Пусть будущее вынесет нам приговор на основании моих записок и пусть мир увидит в них хотя бы каплю того страшного трагического света смерти, в котором мы жили», пишет Залман Градоский [2, с. 346].
7 октября 1944 года заключенные зондеркоммандо Аушвица взорвали крематорий №4, атаковали ССовцев самодельными гранатами и вооружились отобранным в ходе протвостояния оружием. Залман Градовский погиб в этом бою. Его смерть не была пассивной гибелью жертвы; она стала логическим продолжением его текстов. Он прекратил писать только тогда, когда пришло время действовать. Его рукописи, оставшиеся лежать под слоем пепла у стен крематориев, стали его последней волей, завещанием и вечным памятником этому сопротивлению.
1.2. Лейб Лангфус: раввинский взгляд на ад.
«Мы содрогаемся от злодейства, но не перестаём молиться…»
Лейб Лангфус был даяном (членом раввинского суда, авторитетным юристом, экспертом в области Галахи (талмудического права)) из Макова-Мазовецкого, он родился в Варшаве (ок. 1910). Внук коцкого хасида и выпускник ешивы в Суцмире (Сандомире), он был исключительно религиозным человеком. В 1933 или 1934 году женился на Двойре Розенталь, дочери Шмуэля-Иосифа Розенталя, маковского раввина. Вскоре у них родился сын – Шмуэл (Самуильчик). Сразу же после немецкого нападения на Польшу тесть экстренно переехал в Варшаву, и Лейб стал фактическим духовным лидером Маковской общины [2, с. 321 – 322].
Как говорится в «Свитках»: «Самым мужественным и проникновенным было последнее выступление даяна из Макова. Он говорил совершенно открыто и предупреждал об обмане. Нужно быть зрелыми и готовыми к тому, что нас поведут к неизбежной смерти. Покидая свои дома, нужно проститься [...] со всеми близкими, с женой, с детьми. Это необходимо, потому что мы отдаем нашу жизнь за веру и с чувством большой еврейской гордости. Из всего того, что касается нас освящающей ориентации, мы должны сделать тот вывод, что это единственное, не имеющее примера в еврейской истории, испытание. И мы должны ему соответствовать» [2, с. 348].
Шмуэль Лейб Лангфус (в лагере известный как «Лейб из Макова») прибыл в Аушвиц-Биркенау в декабре 1942 года вместе с эшелоном дркгих евреев, депортированных из гетто в Макув-Мазовецки. В своей довоенной жизни он был не просто религиозным человеком, а даяном. В структуре традиционного еврейского общества даян – это фигура, отражающая объективность, строгое следование букве Закона, эмоциональную сдержанность и аналитический ум.
Когда Лейба определили в зондеркоманду, произошло уникальное и трагическое столкновение: человек, чьей жизненной миссией было поддержание Божественного порядка и Закона, оказался в центре места, которое было создано для полного уничтожения этой миссии. Но Лангфус все равно не отказался от своего статуса. В Аушвие он стал неофициальным духовным лидером и «лагерным раввином» для еврейского народа, а ведение дневников он превратил в продолжение своей судебной и галахической практики [2].
Как пишет П. Полян об участи членов зондеркоммандо: «Уже в лагере, изолированные от всего мира, члены «зондеркоммандо» все же сталкивались с тем отторжением и ужасом, которые они вызывали у других евреев – прежде всего у самих жертв.
Лейб Лангфус честно признается: «А вот случай из конца 1943 года. Из Шяуляя прибыл транспорт с одними детьми. Распорядитель казни направил их в раздевалку, чтобы они могли раздеться. Пятилетняя девочка раздевает своего годовалого братишку, к ней приблизился кто-то из коммандо, чтобы помочь. И вдруг девочка закричала: „Прочь, еврейский убийца! Не смей прикоснуться к моему братику своими запачканными еврейской кровью руками! Я теперь его добрая мамочка, и он умрет вместе со мной на моих руках”. А семи- или восьмилетний мальчик, стоящий рядом, обращается к нему же: „Вот ты еврей и ведешь таких славных детишек в газ — но как ты сам можешь жить после этого? Неужели твоя жизнишка у этой палаческой банды тебе и впрямь дороже, чем жизни стольких еврейских жертв?..”».
Дети шарахались от «зондеркоммандо», для детей они были своего рода «персонификацией смерти» [2, с. 89 – 90].
Тогда, как другие авторы «Свитков из пепла» (а именно, Залман Градовский) прибегали к языку библейских плачей и эмоциональных обращений к Богу, Лангфус выбрал стратегию экстремального документализма[4] (подход в документальном искусстве, который акцентирует внимание на острых, сложных, эмоционально напряжённых или нестандартных ситуациях, часто с использованием нестандартных методов фиксации реальности). Записи Лейба Лангфуса (дошедшие до нас в виде нескольких тетрадей, включая списки депортированных и хронику «Депортация»[5]) сделаны на идише, но их стилистика восходит к сухой, строгой юридической прозе талмудических респонсов (от ивр. шеелот у-тшувот – букв. «вопросы и ответы»).
Лейб Лангфус тщательно восстанавливал все даты. Каждый акт массового убийства он привязывал к двум значимым календарям: общееврейскому календарю (праздники, субботы, новолуния) и гражданскому календарю нацистского режима. Этим он символически стремился удержать священное время внутри лагерного хаоса.
Очень подробно, город за городом, он описывал уничтожение польских и европейских евреев. В своих записях Лейб в точности перечислял названия мест, имена местных раввинов, глав юденратов и известных праведников, попавших в Биркенау. Для него это являлось актом спасения их имен из нацистского небытия: нацисты превращали людей в номера и пепел, а даян Лангфус возвращал им имена и социальный статус [2, с. 410 – 414].
Осознавая недостаточность своего личного взгляда, Лангфус опрашивал заключенных, прибывавших из других лагерей смерти и гетто (Треблинки, Белжеца и т.д.), и записывал их показания с дотошностью следователя. Его рукописи – это не личный дневник, а коллективное следственное дело, подготавливаемое для будущего суда над нацистским режимом.
Несмотря на то, что у людей отбирали физические атрибуты веры, нельзя было забрать то, что было в сердце и разуме. Стоя на пороге смерти, люди оказывали посильное сопротивление, прославляя Имя Бога. Как пишет Лангфус: «Когда прибыли транспорты из Бендзина и Сосновца, среди них обнаружился пожилой раввин. Тесный круг людей, все они знали, что их ведут на смерть. Раввин зашел в раздевалку, как и в бункер, с танцем и песней. Он удостоился своей смертью освятить Имя Бога.
Молодая полячка обратилась ко всем присутствующим, уже голым и в газовом бункере, с короткой, зажигательной речью о гитлеровских убийцах и о притеснении и закончила: «Мы не умираем, мы обретем бессмертие в истории нашего народа. Наша инициатива и наш дух живет и процветает. Немецкий народ гораздо дороже заплатит за нашу кровь, чем он только себе представляет. …». Затем она повернулась к евреям из зондеркоммандо. «Помните! Что ваш святой долг – отомстить за нашу невинную кровь. Расскажите нашим братьям-полякам, что с большой гордостью и глубокой осознанностью мы идем навстречу нашей смерти». Тут поляки, исполненные впечатления, преклонили колени и воодушевленно произнесли известную молитву. Потом они поднялись и вместе запели хором польский национальный гимн. Евреи запели «Хатикву». Жестокий общий жребий сплавил вместе в проклятом уголке лирические тона этих столь разных гимнов. С глубоко трогательной сердечностью они излили свои последние чувства и свою утешительную надежду на будущее их народов. После этого они вместе запели «Интернационал». Посреди пения приехала машина Красного Креста, и внутрь бункера вбросили газ. Они возвысили свои души до экстаза в момент пения, в мечте о братстве и улучшении мира» [2, с. 368 – 369].
Уникальность теологической позиции Лангфуса в том, что она не сместилась в сторону секуляризма или радикального бунта против Бога. Проживая лагерный ад, он все равно оставался внутри ортодоксальной парадигмы, подвергая ее сложнейшей внутренней переработке.
«Лейб Лангфус, являясь духовным лидером Маковской общины и даяном (религиозным судьей), в своих записках призывает сопротивляться как пассивно, так и активно, ведь интегральной частью сопротивления для религиозного деятеля является «Кидуш Ха-Шем» (Освящение Имени)»[6].
Люди, которые выжили в лагере, делились воспоминаниями, что Лангфус до последнего пытался соблюдать религиозные предписания. Он вычислял время молитв, в тайне постился в Йом-Кипур, несмотря на истощающий физический труд, и по мере своих возможностей отказывался от употребления некошерной пищи, если это непосредственно не грозило немедленной смертью (он следовал галахическому принципу Пикуах Нефеш, ивр. פיקוח נפש – «спасение души», где спасение жизни превыше всего).
К Лейбу Лангфусу, как к даяну, обращались другие верующие заключенные зондеркоммандо с вопросами, которые покажутся безумными вне контекста Шоа: «имеет ли еврей право сжигать тела своих братьев, дабы продлить собственную жизнь? Как совершать поминальную молитву (Кадиш, от иуд.-арам. קדיש), если нет возможности захоронить прах?». Лангфус давал ответы, стараясь сохранить человечность и религиозную «норму» там, где «норма» была полностью уничтожена.
Проклятий в адрес Бога в его записях нет. Лангфус действовал исходя из того, что происходящее – это катастрофический период «Хестер Паним», когда Бог временно отнял Свое присутствие у мира, предоставив человечеству возможность пожать плоды абсолютного зла нацисткой политики. Но даже в этой кромешной тьме долг человека – сохранять верность Завету.
Павел Полян отмечает, что Лангфус обладал уникальной оптикой: среди тотального ужаса, насилия, грязи и крови он целенаправленно искал и фиксировал проявления высшего духовного взлета. Нацистская фабрика смерти была спланирована так, чтобы, прежде чем убить человека физически, растоптать его морально, превратить в животное, движимое только страхом и голодом [2, с. 352 – 359]. Труды Лангфуса доказывают, что этот план провалился.
Кроме знаменитого эпизода с танцующими венгерскими евреями, которые шли в газовую камеру с пением и хвалой Богу за свою идентичность, Лангфус описывает и другие удивительные случаи. Например, описание старых раввинов, которые, прежде чем раздеться, спокойно и величественно обращались к ССовцам с проповедью о неизбежности Божьего суда, заставляя палачей прятать свои глаза. А также случаи, когда в газовых камерах матери прикрывали своими телами чужих детей, или когда молодые люди отдавали свои последние куски лагерного хлеба ослабевшим товарищам [2, с. 368 – 376].
В рукописях Лангфуса такие моменты были главными. Он фиксировал их как раввин, регистрирующий акты Кидуш ха-Шем (ивр. קִדּוּשׁ הַשֵׁם, «освящение Имени [Бога]»). По его мнению, танец венгерских евреев или предсмертная молитва «Шма Исраэль» [4, Второзаконие 28] – не просто психологическая реакция на шок, а полная победа метафизического порядка над нацистской машиной смерти. В такие моменты жертвы выходили из-под власти Третьего рейха и возвращались в лоно вечного Завета. Они умирали свободными людьми, которые смогли сохранить свое духовное превосходство над палачами.
«Сейчас мы идем в Сауну, 170 оставшихся человек. Мы уверены, что нас ведут на смерть. Они отобрали 3079 человек для того, чтобы остаться в крематории V», пишет Лейб Лангфус [2, с. 378].
Как и Залман Градовский, Лейб Лангфус был значительно вовлечен в подготовку восстания зондеркоманды, оказывая лидерам сопротивления духовную поддержку. Он погиб во время трагических событий осени 1944 года (точная дата и обстоятельства его гибели во время подавления восстания или последующих казней остаются поводом дискуссий).
Тексты Лангфуса, бережно упакованные в банки и закопанные в песок и пепел Аушвица, были найдены уже после войны. Они представляют собой уникальный памятник человеческому духу: это мнение об аде внутри самого ада, выполненное с хладнокровием судьи, непоколебимой верой раввина и милосердием праведника.
Глава 2. Теологические аспекты в работах авторов "Свитков". Религия как ресурс выживания – теология и практика
2.1. Вопрос Теодицеи: вера в лагере смерти. «Где же Бог?» – кризис веры и его преодоление».
Проблема теодицеи в Аушвице перестала быть предметом локальных дискуссий. Для авторов «Свитков из пепла», ежедневно участвующих в конвейере смерти, этот вопрос стал суровым экзистенциальным и ментальным вызовом, от ответа на который зависело сохранение здравого рассудка.
«Мы, работники зондеркоммандо, братья, … Мы были свидетелями того, как тысячи самых нужных людей, самых ценных для Рейха кадров, скажем, работники фабрик по производству обмундирования, были привезены сюда и сожжены в крематории», описывает Градовский [2, с. 285].
Люди, попавшие в зондеркоманду, соприкоснулись не просто с массовыми убийствами, а с самой настоящей индустриальной, технологически выверенной системой уничтожения, целью которой был абсолютный геноцид еврейского народа как физически, так и метафизически. В таких условиях традиционные религиозные ответы, формировавшиеся веками, теряли вес один за другим.
«Машина» нацистского режима производила не просто пепел из человеческих тел; она превращала в пепел значение привычных теологических представлений. Авторы «Свитков» стали первыми, кто решил формулировать основы «теологии после Аушвица», находясь в самом Аушвице, прямо у стен дымящих крематориев [2].
В традиционной еврейской мысли (в Талмуде и Танахе) существовало несколько центральных объяснений масштабных катастроф (например, разрушение Первого и Второго Храмов или погромы Б. Хмельницкого), но масштабы Шоа полностью обнулили эти концепции.
Так рухнула доктрина «ми-пней хатаэйну» (מִפְנֵי חֲטַאתֵנו – из-за наших грехов). «Невежда не боится греха, не знающий Торы не может быть благочестив, робкий не может учиться, а нетерпеливый – учить», Трактат «Авот» 2, 6. Эта старейшая трактовка гласит, что страдания посылаются народу за нарушение заповедей и отступление от Завета. В концлагере этот постулат потерпел сокрушительное фиаско. Летописцы (особенно Залман Градовский) с ужасом пишут, что первыми и самыми жесткими жертвами нацистов становились образцовые благочестивые, ортодоксальные общины Восточной Европы, сохранившие традиционный уклад, а вместе с ними расправе подлежали миллионы абсолютно невинных детей. Говорить, что младенцы в газовых камерах Аушвица гибнут «за грехи», означало признать Бога несправедливым тираном. Традиционная причинно-следственная связь между праведностью и спасением была полностью разорвана [2, с. 229 – 269].
Так же была разрушена концепция «нисайон[7]» (נִיסָּיוֹן – опыт, «испытание праведности»). Модель, восходящая к Книге Иова [4], предполагает, что Бог испытывает веру через страдания, чтобы очистить душу человека. Индустриальное уничтожение миллионов не было похожим на «очищение» и не приносило духовного роста – нацисты стремились сделать из человека просто номер, полностью лишить его человеческого облика перед смертью и потом превратить в пепел. Здесь не было ни грамма места для «драмы по Иову», поскольку масштабы трагедии полностью выходили за пределы индивидуального человеческого восприятия и стали тотальной катастрофой.
З. Градовский в «В сердцевине ада» задает риторический вопрос: «Может быть, твое сердце не останется черствым, может, ты придешь сюда и потушишь этот пожар? И, может быть, ты осмелишься поменять местами жертв и палачей и предать пламени тех, кто его разжигает?» [2, с. 315].
Самым ужасным испытанием для веры авторов было абсолютное, оглушительное молчание Бога. В их записях вопрос «Где же Бог?» – это не абстрактный атеистический скепсис, а крик глубокого отчаяния. Залман Градовский в своих рукописях подробно описывает это пустое, равнодушное лагерное небо, сквозь которое бесконечно идет дым из труб крематориев. Вера в то, что в самый критический момент появится ангел или совершится чудо (как при спасении Исаака в Бытие 22 или в истории праздника Пурим в Есфирь 7), столкнулась с реальностью, где божественного вмешательства не было.
Как описывает З. Градовский: «Даже те, кто прежде был религиозен, начинают сомневаться. Они не могут понять своего Бога и примириться с тем, что Он позволяет совершаться всему этому: как Отец может отдать своих детей в руки кровавых убийц, в руки тех, кто насмехается над Ним?! Но задумываться об этом они боятся: страшно потерять последнюю опору, последнее утешение. Они молятся спокойно, не требуя у Бога никаких залогов, не отдавая ему отчета. Они бы хотели разве что выплакаться, излить Ему свое сердце, – но не могут, потому что не хотят лгать ни Ему, ни себе.
Однако вопреки общему настроению нашлись среди нас и те, кто упрямо продолжал верить, кто не давал воли своему недоумению, заглушал в себе все упреки, подавлял чувство протеста, которое терзает душу и сердце, требует разговора начистоту, хочет дознаться, почему же так происходит… Упрямые наши братья сами были рады обманываться, запутываться в тенетах наивной веры – лишь бы только не задумываться. Они верят, они свято убеждены – и демонстрируют это ежедневно – в том, что все происходящее продиктовано высшей властью, веления которой мы своим примитивным умом постичь не в силах. Они тонут, захлебываются в море своей собственной веры – но вера их от этого не становится слабее. Может быть, где-то в глубине сердца у них мелькает сомнение, но внешне они по-прежнему тверды» [2, с. 301].
Но, несмотря ни на что, авторы «Свитков» не ушли в нигилизм или тотальное отрицание. Отрицание Бога в их состоянии означало бы признание того, что нацистский хаос и зло – единственная настоящая реальность, а их собственная жизнь и гибель лишены всякого смысла.
«Мы надеялись, мы верили, мы были глубоко убеждены в том, что, когда мы столкнемся лицом к лицу с опасностью потерять свою жизнь, – мы сумеем очнуться и увидеть страшную действительность без прикрас, поймем, что все наши мечты и чаяния были лишь пустыми фантазиями, иллюзиями, которыми мы сами были рады обманываться, чтобы не замечать той смертельной опасности, которая постоянно нам угрожала. Мы надеялись, что когда мы почувствуем, что у нас нет больше шансов остаться в живых, чтобы дать достойный отпор врагу, отомстить этому варварскому народу за преступления, которым в человеческой истории еще не было равных, – тогда уже мы не будем больше ждать!.. Когда мы поймем, что для нас уже копают могилу, что под нами уже разверзается пропасть, – тогда и наступит великая минута. Выплеснутся весь гнев и вся ненависть, вся мука и вся боль, долго – в течение пятнадцати месяцев ужасной работы – зревшие в нас и питавшие желание мести. Когда придет пора защитить свою жизнь и отомстить, тогда вулкан проснется. Все без исключения, вне зависимости от физического состояния и характера, будут охвачены жаждой отмщения и героическим порывом», описано в записке «Вера» [2, с. 285 – 286].
Ради морального выживания, авторы свитков совершают парадоксальное преображение своего религиозного сознания. Для раввинского разума Лейба Лангфуса и других ортодоксальных писцов главным интеллектуальным и духовным выходом стал древний теологический концепт Хестер Паним (הֶסְתֵר פָּנִים – скрытое лицо). К ним пришло осознание, что Аушвиц – это не отсутствие Бога, а момент Его радикального, катастрофического скрытия. По не объяснимым для человеческого ума причинам Бог временно «скрыл Свое лицо» и отнял Свое фактическое присутствие из лагерного пространства, предоставив миру пожать плоды абсолютной человеческой свободы, превратившейся в неумолимое зло. Это предоставило возможность авторам разделить понятия Бога и происходящего ужаса: Бог по-прежнему оставался благим, но Он умолк, оставив человека один на один с его совестью.
Как пишет П. Полян о Л. Лангфусе: «Поначалу с ним, а точнее с Богом, спорили, отказывая последнему и в справедливости, и в существовании. Один его бывший ученик бросил ему в лицо: „Нет твоего Бога. А если бы был, то он болван и сукин сын“. Но самого даяна все равно уважали и слушали» [2, с. 58 – 60].
Залман Градовский избирает другой путь – путь легитимного в иудаизме пророческого бунта в вере. Его тексты полны яростных вопросов, обвинений и споров с Господом, обращаясь к самому Богу. Это специфическая форма еврейской мистики: человек кричит на Бога из-за Его бесконечного молчания. Сам факт этого дерзкого диалога, этой судебной тяжбы[8] (Бейт Дин, בית דין – «дом суда» или «дом закона») между землей и Небом доказывает, что метафизическая связь с Творцом не разорвана – она просто переведена на язык боли и жажды справедливости.
Градовский делится своими переживаниями: «В такие минуты я рвался туда, к тому берегу, туда, где молились в миньене набожные евреи, – там черпал я силы – и бежал к своим нарам. И только тогда мое застывшее от внутреннего холода сердце таяло – и я мог почувствовать приход Субботы. Бурные волны отрывали меня от прошлого и прибивали к берегу настоящего – и сердце болело, из глаз текли слезы. Я был счастлив, что встречаю Субботу, рыдая. … Я хотел снова окунуться в мир беззаботного субботнего счастья и оплакать тех, кто уже не встретит со мной ни одну субботу, – моих дорогих и близких, которых уже нет на свете, – и скорбеть, скорбеть о моем несчастье, которое я только сейчас смог почувствовать и осознать» [2, с. 303 – 304].
По мере написания текстов авторы «Свитков» перестают спрашивать – «Как Бог это допускает?», и начинают спрашивать – «Как человек дошел до такого?». Вопрос теодицеи уступает место проблеме антроподицеи (оправдания человека). Катастрофа Аушвица начинает выглядеть для них не как провал Божественного замысла, а как окончательный крах светской европейской цивилизации, культуры, науки и гуманизма, которые без Бога легко превратились в инструменты массового уничтожения.
Как пишет М. Наджари: «Каждый день мы задаемся вопросом, есть ли Б-г, и несмотря ни на что, я верю, что есть. И на все, чего Б-г пожелает, да будет воля Его» [2, с. 447].
Преодоление теологического кризиса имело для авторов «Свитков» исключительно практическое и терапевтическое значение. Преобразованная вера стала главным щитом, оберегавшим их от цинизма, безумия и суицидальных мыслей во время работы в зондеркоманде.
Понимание себя «глазом и ухом» народа или «судебным даяном» вернуло заключенным статус живой личности. Нацисты стремились превратить их в «безмолвных роботов», в соучастников преступлений, которых позже утилизируют также как и остальных. Глубокая вера в то, что история имеет Высший смысл и Высший Суд (Божественный), превратила простое ведение дневников в сакральный долг. Текст словно стал продолжением Завета. Записать истину, тщательно ее упаковать и закопать в пепел – означало совершить религиозное служение, победить нацистскую стратегию сокрытия преступлений [2].
Когда Лейб Лангфус детально фиксировал, как старые раввины читали молитву «Шма», то совершал очень важную теологическую работу. Он переводил происходящее из категории «утилизации» (как это виделось ССовцам) в категорию священного мученичества за веру – Кидуш ха-Шем (קִדּוּשׁ הַשֵׁם – освящение Имени Бога). Эта фиксация возвращала жертвам достоинство. Человек умирал не как животное, а как праведник. Для самих авторов «Свитков» созерцание этих духовных побед становилось поддержкой для собственного сопротивления. Они видели, что дух народа не сломлен, а значит – смерть побеждена на душевном и духовном уровнях.
2.2. Религиозный обряд как способ выживания
Внутреннее пространство лагеря Аушвиц (особенно, территория крематориев, подконтрольная зондеркоманде) было организовано как масштабная антисистема. Нацисты стремились не просто физически уничтожить заключенных, но и осуществить абсолютную дегуманизацию – стереть личность, имя, моральные ориентиры и культурную память. Они стремились разрушить нормальное человеческое восприятие дат и времени. Лагерное время становилось бессмысленной, цикличной и монотонной рутиной, состоящей из изнуряющего труда и перекличек, где не оставалось места ни прошлому, ни будущему.
«Были и люди, поколебать чувство собственного достоинства которых было невозможно, поскольку оно имело духовную основу, но многие ли представители рода человеческого вообще обладают столь прочным фундаментом для самооценки?», пишет В. Франкл [6].
В таких условиях сохранение традиционной обрядности приобретало вид радикального противостояния. В текстах авторов «Свитков из пепла» отчетливо фиксируется феномен, который в рамках антропологии Шоа можно определить как «скрытая аскеза»[9].
Скрытую аскезу можно назвать специфической подпольной религиозной практикой, главная задача которой была в тайном наложении священной координатной сетки (еврейского календаря, структуры суббот и праздников) на беспорядок лагерной жизни. Скрытая аскеза требовала неимоверного интеллектуального и волевого напряжения: в условиях отсутствия книг и календарей узники зондеркоманды (среди которых был даян Лейб Лангфус) в уме вычисляли фазы луны, в точности определяя даты наступления священных дней.
В работе Павла Поляна «Свитки из пепла» приводится свидетельство Лейба Лангфуса о раввинах, которые перед входом в газовую камеру Аушвица совершали символическое омовение рук слезами и читали молитвы, возвращая себе тем самым человеческое достоинство [2, с. 58 – 60]. Этот акт коллективной молитвы помогал людям переосмыслить пространство раздевалки, превращая преддверие смерти в священное пространство. Один из таких примеров молитв описан в «Свитках»: «Наша кровь не найдет до тех пор успокоения, пока пламенный гнев не выльется на ваш народ и не истребит вашу звериную кровь». Он (раввин) говорил с ярой страстностью, с мощной энергией. Затем он надел свой капелюш и вскричал в неистовом восторге: «Шма Исроэль!» Вместе с ним все присутствующие прокричали: «Шма Исроэль!» И мощное вдохновение глубокой веры пронизало всех. Это был очень духовный момент, которому нет сравнения в человеческой жизни, он утвердил вечную духовную сущность еврейства» [2, с. 410].
Были и удивительные случаи, когда командование СС давало возможность евреям молиться: «Однажды мне удалось пробраться в другой лагерь и в блок Градовского. Я увидел, что евреи в талитах и с тфилином стоят у боксов и молятся. «Как так?», спросил я. Он сказал: «СС видит и не мешает. Они знают, что нам не жить долго. Поэтому нам дают вдоволь еды и выпивки, дают и молиться. Знают, что больше 6 месяцев нам не прожить. А откуда талит и тфилин? Это находится в тех вещах, что берут с собой в камеру евреи, – их последнее и самое дорогое». Он еще и другое рассказывал и при этом все время кормил. «Ешь, ешь, укрепляй силы. И еще, скажу тебе: верь в Б-га. Как можешь и сколько можешь – молись».
Мне это запало в душу. С тех пор я стал верующим и смог привлечь к этому многих других» [2, с. 167].
Наиболее морально напряженным и трагическим проявлением скрытой аскезы в Аушвице, детально зафиксированным в летописях, стали попытки соблюдения Йом-Кипур (Судного дня, Дня искупления) [4, Левитам 16] – дня всеобщего раскаяния, строгого поста и чтения молитвы «Кол Нидре» (содержит в себе поминания усопших. Она читается вечером в Йом-Кипур) [2, с. 434 – 438].
Рацион[10] узников был просчитан немецкими гигиенистами СС с садистской точностью: количество калорий удерживало человека на грани между жизнью и голодной смертью, превращая пищу в главный и единственный фокус сознания. Доводя заключенных до состояния «мусульман» (крайней степени истощения), администрация лагеря стремилась к тому, чтобы пайка хлеба или миска баланды заменили собой любые духовные, этические и религиозные ценности. Еда должна была стать единственным божеством, а голод – главным контролером поведения.
В этой ужасающей атмосфере биологического детерминизма добровольный отказ от пищи в Йом-Кипур, предпринятый членами зондеркоманды, производил настоящий антропологический переворот.
В лагере каждый несъеденный кусок хлеба приближал человека к физической гибели. В этих условиях осознанное голодание в Судный день было актом абсолютного неповиновения. В такие моменты заключенный восставал не против конкретного ССовца с автоматом, а против главного принципа лагерного ада, гласившего, что человек – это лишь биологическое существо, управляемое инстинктом самосохранения. Отказываясь от хлеба, узник ломал саму логику концлагеря.
Практикой скрытого поста человек возвращал себе утраченную свободу выбора. Нацисты могли забрать у него одежду, волосы, имя, заменить их номером и заставить выполнять нечеловеческую работу у печей. Но они не могли проникнуть в его душу и заставить его проглотить лагерную еду в святой день. Своим постом евреи буквально заявляли: «Мое тело может быть в оковах, но мое «Я», моя верность Богу и моему народу остаются свободными». Это было триумфальное возвращение человеческого достоинства.
Особый интерес для исследования теологических аспектов «Свитков» представляет глубочайший внутренний конфликт, с которым сталкивались верующие авторы. Согласно фундаментальному принципу иудейского права – Пикуах Нефеш[11] (פיקוח נפש – спасение души, спасение человеческой жизни), – сохранение биологического существования является высшим приоритетом, ради которого разрешено и даже предписано нарушать практически все заповеди Торы. С точки зрения строгой Галахи, пост в условиях лагеря смерти, где человек и так истощен, является прямым нарушением воли Бога, заповедавшего «жить по законам Его, а не умирать в них» [2, с. 347 – 410].
Авторы «Свитков» пишут, что узники сознательно пренебрегали этим разрешением есть в Йом-Кипур. Этот парадокс объясняется тем, что в эпицентре Шоа сама природа опасности изменилась.
В обычных условиях Пикуах Нефеш защищает физическую жизнь. Но в Аушвице главной, экзистенциальной угрозой была не просто физическая смерть, а смерть духовная – превращение в бездушного робота, потеря человеческого облика. Нарушая правило Галахи, заключенные спасали свою душу от окончательного разрушения. Ритуал переставал быть формальной обязанностью и становился последней линией психологической обороны.
В классической психологии и социологии под ресурсами выживания принято понимать факторы, которые физически или материально укрепляют позиции индивида (дополнительное питание, медикаменты, привилегии, физический отдых). Однако, в контексте «Свитков из пепла» мы сталкиваемся с поразительным теологическим и психологическим парадоксом: ресурсом выживания становилось не приобретение, а добровольное ограничение.
Тот, кто находил в себе волю перетерпеть лагерный голод ради верности традиции, выходил из этого опыта психологически неуязвимым. Нацистская администрация теряла рычаги психологического давления на такого человека, поскольку его внутренняя точка опоры перемещалась в метафизическую плоскость, полностью недосягаемую для СС. Это превращало смертника зондеркоманды из пассивного объекта нацистской «утилизации» в активного соучастника вечного Завета, одерживающего колоссальную духовную победу над тоталитарной системой.
2.3. «זכור» (Память) как мотивация к свидетельству и духовному выживанию
«Захор» – является фундаментальной религиозной заповедью. Библейский текст многократно призывает: «Помни, что ты был рабом в Египте», «Помни, что сделал тебе Амалек» [4]. В иудаизме память сакральна. Бог Библии – это Бог, который «помнит Завет», а исторический процесс мыслится как осуществление Божественного замысла, где ни одно событие и ни одна человеческая жизнь не могут исчезнуть бесследно.
Для авторов «Свитков из пепла», оказавшихся в эпицентре Шоа, заповедь «Захор» трансформировалась в главную мотивацию к свидетельству. Нацистская машина уничтожения стремилась осуществить то, что историки называют меморицидом[12] – полным стиранием памяти о совершенном преступлении и о самом существовании еврейского народа. Печи крематориев превращали тела в безликий пепел, а документы СС уничтожались. В этой ситуации ведение летописи внутри зондеркоманды становилось для авторов исполнением священного долга. Память превратилась в единственное оружие, способное преодолеть тотальное небытие, навязываемое Третьим рейхом.
«Как тот, кто потерял близких, старается сохранить память об ушедших, запечатлеть в сердце облик, – так и мы жили воспоминанием о тех, кого мы потеряли», пишет З. Градовский [2, с. 326].
Центральным, глубоко символическим действием летописцев зондеркоманды (Залмана Градовского, Лейба Лангфуса, Хаима Германна, Марселя Наджари) было тайное ведение записей и их последующее закапывание в землю в непосредственной близости от крематориев. Тексты упаковывались в жестяные банки, фляги или бутылки, заливались смолой и погружались под слой лагерной грязи, песка и праха сожженных людей. В контексте их религиозного мировоззрения этот жест был переполнен глубочайшим теологическим и метафизическим смыслами. Как отмечает исследователь Катастрофы Павел Полян, в действиях авторов «Свитков» прослеживается прямая, глубинная параллель с древней еврейской традицией генизы (גניזה – хранилище, сокрытие) [2].
По иудейскому закону (Галахе), любой пергамент или бумага, на которой написано Имя Бога или священные тексты (Тора, Талмуд, молитвенники), в случае их порчи или обветшания не могут быть выброшены или уничтожены. Их предписано бережно, с почтением захоранивать в землю на еврейском кладбище или прятать в специальном сухом помещении при синагоге (генизе[13]). Уничтожить такой текст – значит совершить преступление.
Закапывая свои рукописи в землю Аушвица, авторы интуитивно и осознанно относились к ним не как к обычным светским дневникам или юридическим отчетам, а как к новым святыням. Их тексты, написанные посреди абсолютной тьмы, зафиксировавшие последние предсмертные слова праведников и мучеников, обретали статус сакрального слова.
Мы можем наблюдать, что в акте создания лагерной генизы заключен колоссальный теологический парадокс и высшее проявление веры. Человек, находящийся в зондеркоманде, точно знал, что он обречен на смерть и его личные шансы выжить равны нулю. Нацисты транслировали ему мысль, что мир забыл о нем, и никто никогда не узнает правду. Закапывание рукописей в таких условиях становилось демонстрацией абсолютной веры в то, что история имеет смысл, а хаос и зло Аушвица не являются финальной точкой человеческого бытия. Авторы верили, что физический закон тления не властен над силой памяти.
Пряча свитки в землю, авторы обращались к двум адресатам. Первым было будущее человечество и выжившие люди, которые должны были узнать масштаб трагедии. Вторым (и главным) читателем был Сам Господь. Закапывание рукописи мыслилось как передача свидетельских показаний на хранение вечности. Даже если люди будущего не найдут эти фляги, Бог, знающий тайное, прочтет этот пепел и впишет имена замученных в Свою Книгу Памяти (Сефер ха-Зихронот[14]).
Категория «Захор» и практика лагерной генизы выступали как мощнейший психологический и духовный ресурс. В то время как нацистская система пыталась превратить заключенного в «живого мертвеца», лишенного прошлого и будущего, миссия летописца возвращала ему экзистенциальный вектор.
Осознание того, что ты пишешь для вечности, что твоя рука фиксирует историю народа, помогало преодолевать парализующий страх смерти. Императив памяти превращал смертника в пророка, а акт закапывания рукописи становился залогом грядущей метафизической победы над Третьим рейхом: нацистская империя рухнет и превратится в прах, а «Свитки из пепла» воскреснут из лагерной земли и станут вечным обвинительным актом.
Глава 3. «Свитки» в контексте истории Холокоста
3.1. Религия как источник психологической опоры, моральных координат и социальной сплоченности
Совершенный нами ранее теологический анализ «Свитков из пепла» показывает нам внутренние терзания авторов, личный конфликт каждого с Богом, вопросы теодицеи и священность текстов. В фокусе общей истории Холокоста «Свитки» обретают ценное документальное значение как описание психологической и социальной функции религии.
Система в нацистских лагерях была направлена на глобальное разделение заключенного с привычной социальной жизнью: разрыв всех возможных связей с внешним миром, порабощение и помещение в состояние, когда «один против всех» в войне за биологическое выживание. В разрушительной среде традиционная иудейская религиозность, которую мы наблюдаем у авторов «Свитков», стала мощным регулирующим условием, которое исполняло три важные функции: психологическая защита, сохранение этических норм и создание подпольных организаций.
Работа в концлагере была сопровождаема запредельными психическими нагрузками, которые неизбежно вели к ментальному коллапсу, цинизму или самоубийству. Человек оказывался в ситуации когнитивного шока. Привычная картина мира была разрушена, а реальность конвейера смерти не поддавалась рациональному осмыслению.
Тексты летописцев показывают, что религиозный язык и ритуальные практики служили защитной броней. Знакомые с детства библейские метафоры, молитвенные формулы и ритмика идиша помогали структурировать хаос. Религия давала человеку смысловую рамку. Все происходящее осмыслялось не как бессмыслица, а как духовная битва добра и зла, где жертве отведена роль страдающего праведника.
«Человек есть существо, преодолевающее свою ограниченность, трансцендирующее к высшему», пишет Н. Бердяев[15].
В условиях, когда земной мир был полностью под контролем палачей, а надежда на освобождение армиями союзников таяла, единственным источником надежды оставалось трансцендентное. Вера в то, что существует Божья справедливость, находящаяся вне зоны контроля нацистов, спасала заключенных от экзистенциального отчаяния [2].
Как пишет В. Франкл в своей книге «Сказать жизни ДА!»: «Религиозные устремления, пробивавшиеся через все здешние тяготы, были глубоко искренними. Вновь прибывших заключенных буквально потрясала живучесть и глубина религиозных чувств. И самыми впечатляющими в этом смысле были молитвы и богослужения, совершаемые нами в каком-нибудь уголке барака или в вагоне для скота, в котором голодные, измученные и замерзшие, в своем мокром тряпье, мы возвращались обратно в лагерь после работы» [6].
Итальянский мыслитель и выживший узник Аушвица Примо Леви ввел понятие «серой зоны» – пространства лагеря, где границы между палачом и жертвой, добром и злом размывались, а выживание одного зачастую означало гибель другого [3]. Члены зондеркоммандо находились в самом сердце этой «серой зоны», безвыходно обслуживающие крематории.
Для таких авторов, как раввин Лейб Лангфус, заповеди Торы оставались абсолютными даже в аду. Понимание того, что нацистские приказы – это проявление временного земного зла, а Божественный Закон – вечен, помогало членам зондеркоманды проводить четкую ментальную границу между вынужденным физическим соучастием в лагерной рутине и внутренним моральным согласием с ней [2].
Летописцы пишут, что вопреки лагерному закону – «умри ты сегодня, а я завтра», верующие заключенные стремились сохранить базовое сострадание: делились крохами хлеба, поддерживали словами тех, кто шел в газовые камеры, и пытались сохранить человеческое отношение друг к другу.
Мы видим, как А-тиква (государственный гимн Израиля) оставляла надежду на светлое будущее, где еврейский народ будет существовать вечно. Победы над еврейским народом им никогда не достичь, поскольку евреи живут и в тех странах, куда еще не ступала нога гитлеровских войск [2, с. 306 – 307].
Внутри зондеркоманды формировались неформальные объединения по принципу общей религиозной идентичности (например, выходцы из одной иешивы или приверженцы одного хасидского направления). Эти микро-общины функционировали как подпольные сети взаимопомощи. Вместе они тайно молились, вычисляли календарные праздники, делились едой и прикрывали друг друга перед лагерной охраной во время проверок или болезней.
Лагерная администрация очень поощряла доносительство. В этой атмосфере всеобщего недоверия религиозная клятва или общая верность традиции становились единственным надежным основанием для заговора. Историки отмечают, что ядро сопротивления зондеркоманды, организовавшее восстание 7 октября 1944 года, создавалось в том числе внутри этих религиозных и идейных кругов. Общая вера в долг перед своим народом и Богом связывала участников восстания крепче, чем любые политические союзы [2, с. 119 – 156].
«Так или иначе, но однажды для каждого освобожденного наступает день, когда он, оглядываясь на все пережитое, делает открытие: он сам не может понять, как у него хватило сил выстоять, вынести все то, с чем он столкнулся. И если было время, когда свобода казалась ему прекрасным сном, то наступает и время, когда все пережитое в лагере он вспоминает, как кошмарный сон. И главным его достижением становится то несравненное чувство, что теперь он уже может не бояться ничего на свете – кроме своего Бога», описывает значимость религии В. Франкл [6].
В контексте истории Холокоста религия в лагерях смерти не была «опиумом» или формой пассивного эскапизма. Напротив, «Свитки из пепла» демонстрируют ее как активную и преобразующую силу. Религиозная идентичность возвращала узникам социальные связи, удерживала их от морального коллапса в условиях «серой зоны» и превращала обреченных смертников в сплоченное сообщество, способное на высшие акты духовного и физического сопротивления.
3.2. Специфика религиозного выживания в лагерях смерти и гетто
Чтобы глубже понять феномен религиозного выживания, описанного в «Свитках из пепла», нам необходимо провести четкую историческую и социологическую границу между двумя принципиально разными пространствами уничтожения: нацистскими гетто и лагерями смерти. Несмотря на то, что обе структуры были лишь этапами реализации «окончательного решения», формы религиозного сопротивления в них кардинально отличались. Тексты авторов зондеркоманды позволяют проследить вынужденную эволюцию еврейского религиозного опыта – его переход от институциональных, коллективных форм к глубоко внутренним психологическим стратегиям.
В. Франкл отмечал, что религиозные устремления узников были глубоко искренними, даже несмотря на психологический регресс и упрощение сложных чувств в лагерных условиях. Он писал: «Религиозные устремления, пробивавшиеся через все здешние тяготы, были глубоко искренними» [6].
В пространствах крупных европейских гетто (Варшавского, Лодзинского, Вильнюсского и др.), несмотря на жестокий террор, голод и скученность, в течение длительного времени сохранялись остатки довоенной социальной структуры и общинной автономии. Там продолжали собираться миньяны – легитимные с точки зрения Галахи группы из как минимум десяти взрослых мужчин, необходимые для совершения полноценного общественного богослужения и чтения поминальной молитвы (Кадиш). Молитвенные собрания часто проходили тайно на частных квартирах, но они были регулярными и коллективными.
На территориях гетто оставались действующие раввинские суды, подпольные хедеры и иешивы для обучения детей. Раввины выпускали официальные галахические респонсы, регулирующие жизнь общины в экстремальных условиях. Собирались средства на выпечку мацы к празднику Песаха, тайно строились ритуальные шалаши (суккот) на праздник Суккот, а похороны умерших, хоть и в братских могилах, все же координировались еврейскими погребальными братствами (Хевра Кадиша). Религия в гетто оставалась коллективным действием, цементирующим угасающую общину [2].
С прибытием эшелонов в Аушвиц эта религиозная жизнь мгновенно уничтожалась. Лагерь смерти представлял собой пространство, где открытое исполнение любого обряда, хранение тфилина или молитвенника карались немедленным расстрелом или жестокими пытками.
Как пишет В. Франкл: «На каждого из нас, – говорил я, – в эти часы, которые, может быть, для многих уже становятся последними часами, кто-то смотрит сверху требовательным взглядом – друг или женщина, живой или мертвый. Или – Бог. И он ждет от нас, что мы его не разочаруем, что мы не будем жалкими, что мы сумеем сохранить стойкость и в жизни, и в смерти»[16].
По свидетельствам авторов «Свитков», в концлагере религия претерпела радикальный метаморфоз: она перестала быть внешней формой организации общины и превратилась во внутренний ментальный щит отдельного заключенного или микро-групп [2].
Собрать полноценный миньян в бараке Аушвица, а тем более в бункере крематория, было практически невозможно и смертельно опасно. Общественные богослужения уступили место беззвучной, индивидуальной молитве. Молитва совершалась в уме во время изнурительного труда, перекличек или ночью на нарах.
Священные предметы (свитки Торы, талиты) были отобраны палачами. Храмом и алтарем становилось само тело и сознание узника. Если в гетто вера опиралась на авторитет общины, то в Аушвице она держалась исключительно на личной воле и памяти конкретного человека, став автономным пространством свободы, куда нацистские надсмотрщики не имели доступа [2].
Узники зондеркоманды находились в уникальном психологическом тупике: нацисты превратили их в «инструменты смерти» – людей, которые были вынуждены раздевать жертв, загонять их в газовые камеры, стричь волосы, выбивать золотые зубы и сжигать тела в печах. Нацистский эксперимент был направлен на то, чтобы лишить членов зондеркоманды остатков человечности, превратив их в циничных, механических соучастников преступления.
Религиозное мировоззрение помогало авторам «Свитков» провести четкую границу между их вынужденными физическими действиями у печей и их истинной духовной сущностью. Осознание себя частью вечного Божественного Завета позволяло им не идентифицировать себя с нацистской машиной уничтожения, сохраняя внутреннюю чистоту в эпицентре зла.
Вместо того чтобы поддаться безумию или покончить с собой, летописцы находили в вере ответ на вопрос «Зачем мне жить еще один день в этом аду?». Ответ лежал в религиозном императиве памяти. Вера трансформировала их статус из «ассистентов палачей» в пророческих свидетелей. Написание хроники и создание лагерной генизы воспринималось как священная миссия, возложенная на них Богом и историей.
Франкл утверждает, что человек бесконечно противостоит своей судьбе, но только от внутренней силы духа зависит то, как он встретит ее удары, а когда-то и свою собственную смерть. Любое жизненное испытание – это испытание силы человеческого духа, умения сохранять внутреннюю свободу и противостоять обстоятельствам. «Духовная свобода человека, которую у него нельзя отнять до последнего вздоха, дает ему возможность до последнего же вздоха наполнять свою жизнь смыслом. … Сохраняет свой смысл и жизнь – как это было в концлагере, – которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или прореживании. … Если жизнь вообще имеет смысл, то имеет смысл и страдание. Страдание является частью жизни, точно также, как судьба и смерть. Страдание и смерть придают бытию цельность» [6, с. 130 – 131].
Эволюция религиозного выживания от гетто к лагерю смерти демонстрирует колоссальную адаптивность и пластичность еврейского духовного сопротивления. Потеряв публичные институты, миньяны и синагоги, религия не исчезла. В Аушвице она видоизменилась, став внутренним психологическим убежищем. Для узников зондеркоманды вера оказалась единственным ресурсом, способным блокировать лагерное безумие, преодолеть экзистенциальный ужас роли «инструмента смерти» и вернуть обреченному человеку статус свободного исторического субъекта.
3.3. «Свитки» в контексте современной теологии Холокоста и культуры памяти
В современной философско-религиозной мысли Катастрофа европейского еврейства породила радикальное направление – «теологию после Аушвица», представленную трудами Эмиля Факенхайма, Ричарда Рубинштейна, Игнаца Майбаума и Артура Коэна. Десятилетиями эти мыслители вели умозрительные дискуссии о том, как Освенцим изменил отношения между человеком и Богом. Однако обнаружение и научное осмысление рукописей зондеркоманды совершило концептуальный переворот в этой дисциплине. «Свитки из пепла» доказали, что теология Шоа зародилась не в тиши послевоенных университетов, а непосредственно у дымящих труб крематориев [1, 2].
Современные теологи видят в текстах Залмана Градовского и Лейба Лангфуса первоисточник, зафиксировавший живую, незатянувшуюся рану кризиса веры в момент её нанесения. Философ Эмиль Факенхайм[17] сформулировал знаменитую «614-ю заповедь»: не давать Гитлеру посмертных побед, не разрушать еврейский народ и не отчаиваться в Боге. Тексты авторов «Свитков» стали абсолютным историческим воплощением этой заповеди еще до того, как она была написана.
Как мы можем обнаружить, нацистский режим стремился не просто убить жертв, но и полностью переписать историю, сделав Аушвиц «черной дырой», из которой не просочится ни один факт. Летописцы понимали, что без их записей мир поверит фальсификации палачей. Зарывание свитков было попыткой разорвать заговор молчания, навязать будущему миру свою, еврейскую правду об этой трагедии.
Авторы выступали как судебные регистраторы для будущих трибуналов. В контексте современной культуры памяти сокрытые рукописи интерпретируются как «первичные маркеры памяти». Они не подвержены послевоенной цензуре, ретроспективному искажению или психологическому вытеснению. Это чистый голос катастрофы, заговоривший из-под земли спустя десятилетия.
Марсель Наджари, даже перед лицом неминуемой гибели демонстрирует мужество, заявляя: «Мы, греки уйдем из жизни как истинные греки, ибо каждый грек знает, как надо умирать, являя это вплоть до последних мгновений… Я хотел и я хочу жить и отомстить за смерть моего отца, моей матери и моей дорогой маленькой сестренки Нелли. Я не боюсь смерти, да и как я мог бы ее бояться после всего того, что что видели мои глаза» [2, с. 527 – 528].
Даже если бы нацисты построили тысячелетний рейх, полностью стерли человечество и рукописи никогда не были бы найдены людьми, акт их сокрытия не терял смысла для авторов. Земля Освенцима мыслилась ими как «сейф», где записи остаются лежать перед взором Всевидящего Бога. Зарытый свиток – это непрекращающаяся, зафиксированная в материи молитва-обвинение.
В иудейской мистике существует представление о Небесном Суде (Бейт Дин шель Маала[18]). Летописцы зондеркоманды отправляли свои тексты «в архив» этого Суда. Зарывая слова в пепел сожженных младенцев и праведников, они буквально предъявляли Богу вещественные доказательства нарушения Его земного порядка. Это была передача свидетельств Богу для того, чтобы Он совершил Свой суд над палачами и вписал имена замученных в вечную Книгу Памяти.
Авром Левите (автор предисловия к литературному альманаху «Ойшвиц») писал: «Мы пишем это на краю гибели, на эшафоте. Все мы, кто умирает тут в полярном ледяном равнодушии народов, забытые миром и жизнью, всё же имеем потребность оставить что-то для вечности, если не полноценные документы, то, по крайней мере, обломки того, как мы, живые мертвецы, помнили и чувствовали, думали и говорили» [2, с. 501]. Эти слова подчёркивают трагизм ситуации и одновременно – стремление зафиксировать правду о происходящем.
В послевоенной культуре долгое время господствовал тезис философа Теодора Адорно о том, что «писать стихи после Освенцима – это варварство», трансформировавшийся в идею о принципиальной «невыразимости» и «неописуемости» Шоа средствами человеческого языка. «Свитки из пепла» опровергают этот интеллектуальный пессимизм.
Авторы доказали, что язык способен работать и фиксировать реальность в самой крайней точке человеческого опыта. Современная культура памяти видит в «Свитках» триумф Слова над нацистской индустрией уничтожения.
Сегодня территория бывших лагерей Освенцима воспринимается не просто как мемориальное кладбище, а как гигантский текстовый архив, сакральное пространство, где земля буквально «пропитана» зарытыми смыслами. Свитки задали новую этику. Мы должны помнить Холокост не через призму сухой статистики или нацистских документов, а через прямую, интимную и теологически насыщенную речь самих жертв, прозвучавшую из эпицентра аннигиляции.
Необходимо перевести «Свитки из пепла» из статуса узко-исторических документов в статус величайших памятников мировой религиозно-философской мысли. Акт их сокрытия объединил в себе отчаянное воззвание к совести человечества и глубочайший, пограничный диалог с Богом. Эти тексты сформировали фундамент современной культуры памяти и теологии, доказав, что даже в условиях абсолютной дегуманизации человек способен остаться субъектом истории, зафиксировать свидетельство и одержать метафизическую победу над небытием.
Заключение
Проведенное нами исследование религиозных воззрений авторов «Свитков из пепла» позволяет сделать фундаментальные выводы, раскрывающие феномен духовного сопротивления в эпицентре Холокоста.
Главной экзистенциальной и теоретической трудностью для глубоко религиозных повествователей стал вопрос теодицеи. Невыносимое молчание Бога и индустриальный характер истребления невинных аннулировали все традиционные религиозные трактовки катастроф (например, концепция наказания за грех или испытание праведности). Выполненный нами анализ текстов демонстрирует, что авторы «Свитков» не стали ни атеистами, ни нигилистами.
Градовский и Лангфус – два полюса одного феномена: первый обращается к пророческой традиции, второй – к галахической. Путь преодоления теологического застоя был осуществлен через раввинистическое принятие концепции Хестер Паним[19] (сокрытие Божьего лика) в трудах Лейба Лангфуса. В этой концепции Бог временно отсутствует, оставляя человека наедине со свободой воли, ставшей абсолютным злом. Что касается Залмана Градовского, его путь преодоления теологического застоя лежал через внутренний пророческий бунт и «страдания по Иову» (от человека все так же верующего в существование Бога), где тексты стали отражением яростного требования к Творцу. Авторы сохранили веру в Бога и в людей живой, именно поэтому они писали и закапывали свои летописи в пепел.
Вопросы теодицеи в «Свитках из пепла» парадоксально превратились в вопросы антроподицеи – понимания того, как люди во времена светского гуманизма и цивилизованности могли построить фабрики смерти.
Религия не была пассивным эскапизмом ни для Лангфуса, ни для Градовского – она стала активным ресурсом духовного выживания и сопротивления.
Отвечая на вопрос о том, как именно религия помогала авторам сохранять человечность, смысл и волю к действию в нечеловеческих условиях, мы можем выделить ряд ключевых моментов. Во-первых, религиозное мировоззрение стало внутренним ментальным щитом. Оно помогло членам зондеркоманды очертить жесткую границу между их вынужденными физическими действиями у печей и их истинной духовной сущностью. Вера помогла им защитить разум от лагерного безумия и цинизма, не позволив идентифицировать себя как соучастников преступлений. Во-вторых, некоторые религиозные практики, как тайное вычисление календаря, тайные молитвы в раздевалках или строгий пост в Йом-Кипур, ломали нацистскую технологию дегуманизации. В мире, где лагерь стремился свести человека к уровню животного, религиозный ритуал становился актом онтологического восстания. Отказываясь от пищи ради верности Богу, заключенный доказывал свою абсолютную свободу воли. И, в-третьих, «заповедь памяти» трансформировала статус смертников из пассивных жертв в свидетелей истории. Ведение летописи и последующее закапывание рукописей в землю Аушвица вернули авторам вектор будущего мира. Письмо для Вечности, для Высшего Суда земли и Неба дало силы жить, сопротивляться и формировать подпольную сплоченность, кульминацией которой стало восстание 7 октября 1944 года.
Значение данной работы заключается в разрушении устоявшегося в историографии мифа о религиозности в лагерях как о форме пассивного эскапизма или фатализма.
Пример «Свитков из пепла» доказал, что иудейская ортодоксия и религиозно-социалистический сионизм были активными, динамическими и преобразующими силами духовного и физического сопротивления. Настоящее исследование вносит вклад в понимание структуры «серой зоны» лагеря, доказывая, что Слово и Завет способны выстоять против тотального истребления.
«Свитки из пепла» являются уникальным памятником человеческого духа. Факт их создания и сокрытия объединил в себе отчаянный призыв к совести человечества и отчаянный диалог с Богом. Нацистская империя потерпела крах, оставив после себя прах, но Слово летописцев, извлеченное из пепла Аушвица, одержало окончательную победу над небытием, став вечным свидетельством человеческого достоинства.
Список литературы
- Бирнбаума Д. Бог и Зло. В еврейском контексте / Электронная книга. Издательские решения, 2018. 290 с.
- Полян П. М. Свитки из пепла / М.: АСТ, 2015. 856 с.
- Примо Л. Канувшие и спасенные / URL: https://belousenko.de/books/levi_primo/levi_drowned_and_saved.htm (дата обращения: 22.05.2026).
- Святая Библия. Новый русский перевод / НРП. Biblica, Inc., 2006, 2010, 2012, 2014, 2023. URL: https://bible.by/nrt/ (дата обращения: 22.05.2026).
- Талмуд / пер. Н. Переферковича. М.: Таргум, 2006–2010.
- Франкл В. Е. Сказать жизни «Да!»: Психолог в концлагере / Пер. с нем. Д. Орлова. 9-е изд. М.: Альпина нонфикшн, 2023. 239 с.
- Факенхайм Э. Л. Еврейская вера и Голокауст / электронный ресурс. URL: https://rozamira.nl/lib/iudaizm_i_hr/fakenhajm.htm (дата обращения: 10.06.2026).
Frankl V. E. Man's Search for Meaning / Boston:
[1] Зондер команда. URL https://www.yadvashem.org/ru/holocaust/lexicon/sonderkommando.html (дата обращения: 24.05.2026).
[2] Введение в Ветхий Завет. Пятикнижие Моисеево. URL: https://shchedrovitskiy.ru/PentateuchOfMoses.php?page=38 (дата обращения: 26.05.2026).
[3] Ликутей Амарим — Тания. Глава 24. URL: https://toldot.com/articles/articles_12191.html (дата обращения: 25.05.2026).
[4] Эволюция современной телевизионной документалистики. URL: https://apni.ru/article/2869-evolyutsiya-sovremennoj-televizionnoj-dokumen (дата обращения: 24.05.2026).
[5] В содрогании от злодейства. URL: https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2012/5/v-sodroganii-ot-zlodejstva.html (дата обращения: 24.05.2026).
[6] ВЕСТНИК РГГУ Серия «Политология. История. Международные отношения». URL: https://rsuh.ru/upload/main/vestnik/pmorv/PMO/Vestnik_pmo1(2024).pdf (дата обращения: 12.06.2026).
[7] Связана с идеей божественного воздействия на человека с целью раскрытия его духовного потенциала, укрепления веры и проявления праведности в действии. Это не рассматривается как наказание, а как форма милосердия и возможность для человека вырасти духовно.
[8] Еврейский религиозный суд, который рассматривает дела в соответствии с иудейским религиозным законодательством (галахой).
[9] Практика добровольного самоограничения, которая не всегда явно проявляется в поведении человека, но при этом влияет на его образ жизни, привычки или внутренние состояния. Такая аскеза может быть направлена на развитие самоконтроля, концентрации, улучшение качества жизни или достижение определённых целей.
[10] Как питались заключённые немецких концлагерей. URL: https://nuk18.livejournal.com/3176630.html (дата обращения: 25.05.2026).
[11] Пикуах Нефеш. URL: https://eleven.co.il/judaism/commandments-and-precepts/13213/ (дата обращения: 24.05.2026).
[12] Меморицид. URL: https://www.noo-journal.ru/nauka-obshestvo-oborona/2020-2-23/article-0235/ (дата обращения: 25.05.2026).
[13] Гениза. URL: https://eleven.co.il/judaism/community-synagogue/11115/ (дата обращения: 26.05.2026).
[14] Ребе Йосеф Ицхок Шнеерсон (РАЯЦ , 1880-1950). «Сефер А-Зихронот». URL: http://files.eshkolot.ru/rayats-memories.pdf (дата обращения: 26.05.2026).
[15] Религия, духовность. URL: https://proza.ru/2011/02/07/214 (дата обращения: 12.06.2026)
[16] Виктор Франкл: «Страдание перестает быть страданием, когда обретает смысл». URL: https://pravoslavie.ru/176574.html (дата обращения: 5.06.2026).
[17] Э. Факенхайм. URL: https://translated.turbopages.org/proxy_u/en-ru.ru.946274d9-6a17424f-d116d896-74722d776562/https/www.theguardian.com/news/2003/oct/10/guardianobituaries (дата обращения: 23.05.2026).
[18] Бейт Дин шель Маала. URL: https://religa.jofo.me/2141371-chto-znachit-171-pechat-vsevyishnego-8212-istina-187-8212-voprosyi-ravvinu-iudaizm-i-ev.html (дата обращения: 7.06.2026).
[19] The Mystery of Hester Panim. URL: https://njop.org/purim/the-mystery-of-hester-panim/ (дата обращения: 25.06.2026).
